Моя маленькая новорожденная мысль. Ей так непривычно в чужой голове. В новом месте обитания. Тридцать пять и ноль. Тридцать четыре и десять? Дрожь. Киваю. Соглашаюсь с квадратами комнаты. Клянусь, она – куб. А я в нем - человек.
Ты ходишь по кругу, моя маленькая мысль. Разрушаешься, уходишь в сон, всплываешь к задним стенкам глаз… Беспокоишь меня, беспокоишься сама. Саморазрушаешь меня. Самоисцеляешься сама. Если бы ты была исходно моей, у тебя бы не было таких острых зубчиков… Твои глазки-шестеренки не вращались бы так безумно-бессмысленно. Я не убийца, не самоубийца. Поэтому – живи. Все равно тебя мне не достать, не извлечь и не уничтожить.
Ты ходишь все быстрее и быстрее, моя милая маленькая мысль. Что ж… Тридцать семь и два, два, два. Опять ты. Бегаешь от виска к виску, колотишь в правый мигренью, в левый кидаешься сединой волос. Твоя клаустрофобия – боязнь тесных замкнутых пространств. Не мельтеши… Не плодись… Не кричи. Это болезнь. Только твоя болезнь. Клаустрофобия маленькой назойливой мысли. Только моя – мигрень. Тридцать девять и…
Мою посуду, ты притихла, боюсь – потеряла сознание. Тебе жарко и душно в моей голове, тебе плохо. И мне плохо. Я дышу чернотой, густой, словно сапожная вакса: вдыхаю и выдыхаю ночь. Сама по себе, сама для себя, сама с тобой, сама – тобой, само собой… Тарелка разбилась о кафельный пол.
Сорок два и один. Ты проснулась, чтобы умереть: «Как холодно…».